Бышок: Об истории белорусского национализма по мотивам книги Рудлинга

Откуда есть пошла белорусская идея и откуда есть пошёл белорусский национализм? Кто-то скажет, что с момента обретения Беларусью независимости тридцать лет назад. Кто-то скажет, что с провозглашения Белорусской народной республики сто лет назад. А кто-то — что всё идёт с Великого княжества Литовского. На самом деле, всё проще. Белорусский национализм пошёл с публикации на сайте Московского центра Карнеги в мае 2020 года.

Речь идёт об опубликованной Московским центром Карнеги рецензии на книгу шведско-американского исследователя, доктора исторических наук Пера Андерса Рудлинга под названием «Взлёт и падение белорусского национализма, 1906-1931». Рецензия вызвала определённый резонанс в националистических кругах. Так случилось, что для националистов-практиков любые сторонние и посторонние исследователи — это по умолчанию либо, в лучшем случае, неграмотные люди, не понимающие всей глубины и величия национализма нации N, либо, в худшем случае, — специально нанятые врагами, в частности Кремлём, агенты, чья цель — очернить эту самую великую и глубокую идею нации N своими тенденциозными интерпретациями. Сколько я всего этого в своё время видел на Украине! Впрочем, речь не о неё.

Рецензия и в самом деле хорошая хорошая. Прочитав её, я незамедлительно взялся и за саму книгу Рудлинга. Которая, забегая вперёд, тоже оказалась хорошей.

Работа Рудлинга, кстати, не совсем новая. Вышла в 2014 году в издательстве Питтсургского университета. Таким образом, это академическое издание. Автор подходит к белорусскому национализму с доминирующих сегодня в академической среде конструктивистских позиций. Согласно конструктивистам, нация — это относительно поздняя, по историческим меркам, конструкция, примерно совпадающая с модерном, промышленной революцией и централизацией европейских государств. Противоположную точку зрения по “национальному вопросу” имеют примордиалисты, как правило это и есть практикующие националисты. Они, за редким исключением, убеждены, что современным нациям — многие сотни, а то и более тысячи лет.

Впрочем, здесь всё дело в терминологии. Собственно, примордиалисты не спорят с тем, что XIX в. и особенно первые десятилетия XX столетия — это эпоха расцвета унифицированного — или унифицирующегося — национального государства. Только националисты используют для этого времени термин «национальное возрождение»: предполагается, что нация N столетиями находилась под гнётом тех или этих, “спала”, а потом — бац! — и возродилась посредством национальной интеллигенции, национально-освободительного движения и соответствующих героев. Для конструктивистов же существование нации в каком-то более-менее понятном и узнаваемом виде до эпохи модерна — это область мифологии и антиисторических построений. Когда берут каких-то древних римлян или древних булгар — и говорят, что современные итальянцы и болгары — это вот ровно то же самое, что было тысячу или две тысячи лет назад, конструктивисты хватаются за голову.

И вот — белорусский национализм. Национализм, как мы знаем, — это, в общем виде, концепция, которая предполагает, что национальная — или культурная — и политическая единицы должны совпадать. Иначе говоря, люди одной культуры должны иметь собственную, самоуправляемую, суверенную государственность. Здесь, кстати, ясно, что речь идёт именно о модерне — с эпохой массовых движений и свободой-равенством-братством. Когда появилась идея самоуправляющегося народа — демоса. До этого никому и в голову не пришло, что, скажем, французским королевством управляет французский народ, а германский империей — немцы, а российской — русские. Управляла всем знать, монархи, которые могли быть какой угодно национальности (включая французскую, немецкую и русскую), а свою легитимность строили вовсе не на демократических выборах и народном волеизъявлении. Европейские монархи стали массово “национализироваться” лишь к рубежу XIX-XX веков.

Согласно Рудлингу, белорусская национальная идея — достаточно позднее образование по сравнению с соседними национализмами — польским, литовским, еврейским или даже украинским. Собственно, белорусская интеллигенция в начале XX века смотрела вокруг себя — и видела расцветающие национализмы. Возник вопрос: почему у других это есть, а у нас — нету? Также было обидно, что белорусов окружающие народы считают то русскими, то поляками — особенно если речь шла о белорусах-католиках, то вообще литовцами. И, соответственно, хотят свести до минимума собственно “белорусскость”, перековав “тутэйших” в “сознательных” представителей того или этого исторического народа.

Когда грянула Первая мировая война, перешедшая в ряд локальных в Восточной Европе на обломках империй, белорусским национализмом хотели воспользоваться разные национальные проекты. И левый национализм, и правые национализмы окрестных народов видели в белорусах хоть и небольшой, но важный актив. Особенно в отношении “вильнюсского вопроса”: нынешнюю столицу Литвы считали своей “коренной” землёй не только литовцы, но и поляки, которым этот город с областью принадлежал в межвоенный период, но также и белорусы.

Белорусские националисты, как водится, хотели обрести своё национальное государство. Но так получилось, что не существовало “отдельных” белорусских земель, на которые одновременно не претендовал одновременно кто-то более сильный и уже обретший — или восстановивший — свою государственность: поляки, литовцы, русские, а потом и “советские” белорусы. Таким образом, к 1920 году этнографическая территория, которую белорусы очерчивали в качестве “своей”, была разделена между тремя новыми государствами — Второй Речью Посполитой, Литвой и собственно Советской Белоруссией, частью новообразованного СССР.

Книга Рудлинга — как раз о том, как “национально-сознательные” (знаю, что злоупотребляю кавычками, но не со зла) белорусы пытались маневрировать между этими проектами, чтобы получить себе хоть что-то. Польша давала своим белорусам крайне мало автономии, хотя в политических элитах страны были разные точки зрения на вопрос интеграции её восточнославянских меньшинств: от насильственной ассимиляции — до широкой национально-культурной автономии с прицелом на то, чтобы в перспективе присоединить к собственному федеративному проекту этнографические белорусские и украинские земли, относящиеся к СССР. Но Польша была слишком — в плохом смысле слова — националистичной, чтобы идея федерации с восточными славянами или с Литвой обрела какие-то реальные основания.

Для Литвы белорусы были одним из возможных союзников по решению вопроса о статусе Вильно-Вильнюса. Для Каунаса единственно справедливым решением этой проблемы было бы “возвращение” Вильнюса литовцам. Понятно, что такая перспектива, в глазах белорусских националистов, мало чем отличалась от польского статуса Вильнюса. Но в какой-то период литовские власти оплачивали деятельность белорусского движения, поэтому — почему бы и нет? Собственно, для национализмов близких — в географическом плане — народов характерны исторические мифы, подтверждающие претензии на ну или иную территорию, которая пока “несправедливо” находится во власти соседей. Польско-литовско-белорусские, как и, например, русско-украинские или армяно-азербайджанские территориальные споры — на самом деле, сверхтипичная история. Исторический ревизионизм повсюду.

Парадоксально, но наиболее благоприятный вариант для белорусской национальной (квази)государственности предложила именно красная Москва. Большевистские лидеры в этом вопросе исходили из двух основных соображений: идеологического и практического. Первое состояло в том, что белорусы, как и все остальные «нерусские» народы бывшей Российской империи, были столетиями угнетаемы русским великодержавным шовинизмом и не могли развить свою национальную культуру и самосознание. Следовательно, как считали марксисты, теперь, после победы революции в России, необходимо это всё форсированными темпами изменить — и, в частности, создать национальную идентичность и провести национализацию и коренизацию белорусов. В частности, следовало объяснить людям, кто они “по национальности” (в условиях модерна самоидентификация “тутэйший” или даже “русский” для белорусов не предусматривалась), научить говорить, читать и писать на “национальном” языке и институционализировать этничность. Когда сейчас белорусский официоз хвалит СССР именно с “национальных” позиций, с этим трудно спорить. Другое дело, что, открыв двери “национальному”, большевики прикрыли ворота “триединому”. Но это отдельная история.

Второе соображение большевиков в 1920-е годы носило практический характер. С Польшей у Страны Советов были враждебные отношения, причём, разумеется, не только по вине Варшавы. Одновременно с этим во Вторую Речь Посполитую входили значительные территории, населённые украинцами и белорусами — то есть теми народами, которые в Москве считали «советскими» и для которых, собственно, были созданы национальные республики, где были созданы все условия для развития их культуры и языка. Соответственно, через такую «витрину» Москва хотела сделать эти меньшинства в Польше лояльными себе, проводниками интересов советско-коммунистического проекта, а в перспективе и присоединить соответствующие территории.

Последнее, собственно, и произошло в 1939 году. Правда, перед этим много чего случилось. В частности, возвращение в СССР значительного числа в прошлом антисоветски настроенных националистов, которых сначала пристроили в руководство БССР и УССР, а в 1937 году, по советской традиции, большинство расстреляли как агентов всех на свете разведок. То есть когда Западную Беларусь и Украину присоединяли к БССР и УССР, всем этим руководили уже не украинские и белорусские националисты-автономисты, а скорее советские централисты.

Будучи шведом, автор равноудален что от советского, что от националистических польского, белорусского или русского нарративов. Он нейтрально описывает насыщенный событиями период строительства белорусской нации в контексте советского проекта и его противостояния с другими проектами, включая националистический-антисоветский. И вот парадокс: те белорусы-националисты, которые перешли от анти- на просоветские позиции и вернулись в БССР, были большей частью уничтожены. Таким образом, их личный выбор оказался ложным. Вместе с тем, в общеполитическом плане, в плане, если угодно, мировой истории, они сделали правильный выбор. Тот факт, что сегодня Республика Беларусь существует, — во многом заслуга тех, кто работал сто лет назад по разные линии идеологического и военного фронтов и решал совершенно разные задачи. Сегодня ведь мы видим нечто подобное, не правда ли?

P.S. В завершение повторю, что книга Рудлинга “Взлёт и падение белорусского национализма” достойна похвалы и внимания. Это работа того же плана, что и такие уже классические тома, как “Империя позитивной дискриминации” («Империя положительной деятельности» — это буквальный перевод, искажающий смысл названия) Терри Мартина и «Феномен советской украинизации» Елены Борисенок. К сожалению, на русский язык книга Рудлинга не переведена, так что читайте по-английски — или в пересказе Московского центра Карнеги и моём.

Станислав Бышок,
сопредседатель Гражданской инициативы «Союз»

teleskop-by.org